Колизей - История Древнего мира Колизей - История Древнего мира
Главная Контакты В избранное
    Страница 8 из 12«126789101112»
    Модератор форума: Баст 
    Форум » Общение :) » Увлечения » Литературная страничка
    Литературная страничка
    БастДата: Воскресенье, 02.05.2010, 17:00 | Сообщение # 106
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    Сегодня ДР у писателя Джерома К. Джерома!
    Самое его известное произведение это, конечно, "Трое в лодке не считая собаки"! biggrin Невозможно ЭТО читать и не вытирать слез от смеха!!! Я перечитывала ЭТо много раз, и даже русский фильм с участием Ширвиндта, Державина и Миронова не отвратил меня от книги..Это просто НЕЧТО! tongue Ставлю отрывок..Где друзья собираются в поход...

    ...Я сказал, что укладкой займусь сам.Я горжусь своим умением укладывать вещи. Упаковка—это одно из многих дел, в которых я, несомненно, смыслю больше, чем кто бы то ни было (даже меня самого порой удивляет, как много на свете таких дел). Я внушил эту мысль Джорджу и Гаррису и сказал, что им лучше всего целиком положиться на меня. Они приняли мое предложение с какой-то подозрительной готовностью. Джордж закурил трубку и развалился в кресле, а Гаррис взгромоздил ноги на стол и закурил сигару.

    Я, признаться, на это не рассчитывал. Я-то, конечно, имел в виду, что буду направлять работу и давать указания, а Гаррис и Джордж будут у меня подручными, которых мне придется то и дело поправлять и отстранять, делая замечания: "Эх, вы!..", "Дайте-ка, уж я сам...", "Смотрите, вот как просто!"--обучая их таким образом этому искусству. Вот почему я был раздражен тем, как они меня поняли. Больше всего меня раздражает, когда кто-нибудь бездельничает в то время, как я тружусь.

    Однажды мне пришлось делить кров с приятелем, который буквально приводил меня в бешенство. Он мог часами валяться на диване и следить за мной глазами, в какой бы угол комнаты я ни направлялся. Он говорил, что на него действует поистине благотворно, когда он видит, как я хлопочу. Он говорит, будто лишь в такие минуты он отдает себе отчет в том, что жизнь это не сон пустой, с которым приходится мириться, зевая и протирая глаза, а благородный подвиг, исполненный неумолимого долга и сурового труда. Он говорил, что не понимает, как мог он до встречи со мной влачить существование, не имея возможности каждодневно любоваться настоящим тружеником.

    Но сам я не таков. Я не могу сидеть, сложа руки, и праздно глядеть, как кто-то трудится в поте лица. У меня сразу же появляется потребность встать и начать распоряжаться, и я прохаживаюсь, засунув руки в карманы, и руковожу. Я деятелен по натуре. Тут уж ничего не поделаешь, Тем не менее, я промолчал и стал укладываться. На это понадобилось больше времени, чем я ожидал; но все-таки мне удалось покончить с саквояжем, и я сел на него, чтобы затянуть ремни.
    - А как насчет башмаков? Ты не собираешься положить их в саквояж? -- опросил Гаррис.
    Я оглянулся и обнаружил, что забыл про башмаки. Такая выходка вполне в духе Гарриса. Он, конечно, хранил гробовое молчание, пока я не закрыл саквояж и не стянул его ремнями. А Джордж смеялся,-- смеялся своим дурацким смехом, то есть издавал противное, бессмысленное, трескучее кудахтанье. Они оба иногда доводят меня до исступления.

    Я открыл саквояж и уложил башмаки; и когда я уже собирался снова закрыть его, мне пришла в голову ужасная мысль. Упаковал ли я свою зубную щетку? Не понимаю, как это получается, но я никогда не бываю уверен, упаковал я свою зубную щетку или нет.

    Зубная щетка--это наваждение, которое преследует маня во время путешествия и портит мне жизнь. Ночью мне снится, что я ее забыл, и я просыпаюсь в холодном поту, выскакиваю из постели и бросаюсь на поиски. А утром я упаковываю ее прежде, чем успеваю почистить зубы, и мне приходится рыться в саквояже, чтобы разыскать ее, и она неукоснительно оказывается последней вещью, которую я выуживаю оттуда. И я снова укладываю саквояж и забываю о ней, и в последнюю минуту мне приходится мчаться за ней по лестнице и везти ее на вокзал завернутой в носовой платок.

    Конечно, и на этот раз мне пришлось перерыть все содержимое саквояжа, и я, конечно, не мог найти зубную щетку. Я вывалил вещи, и они расположились приблизительно в таком порядке, в каком были до сотворения мира, когда царил первозданный хаос. На щетки Джорджа и Гарриса я натыкался, разумеется, раз по двадцать, но моя как будто сквозь землю провалилась. Я стал перебирать вещи одну за другой, осматривая их и встряхивая. Я обнаружил щетку в одном из ботинок. Потом я снова уложил саквояж.

    Когда я с этим покончил, Джордж спросил, не забыл ли я уложить мыло. Я ответил, что мне плевать -- уложено мыло или нет; я изо всей силы захлопнул саквояж и стянул его ремнями, и тут оказалось, что я сунул в него свой кисет и что мне надо начинать все сначала. С саквояжем было покончено в десять часов пять минут вечера, а на очереди были еще корзины. Гаррис заметил, что выезжать надо через каких-нибудь двенадцать часов и что лучше уж они с Джорджем возьмут на себя оставшуюся работу. Я согласился и уселся в кресло, а они принялись за дело.

    Принялись они весьма ретиво, очевидно, собираясь показать мне, как это делается. Я не стал наводить критику: я просто наблюдал. Когда Джордж кончит жизнь на виселице, самым дрянным упаковщиком в мире останется Гаррис. И я смотрел на груду тарелок, чашек, чайников, бутылок, кружек, пирожков, спиртовок, печенья, помидоров и т. д. в предвкушении того, что скоро произойдет нечто захватывающее.

    Оно произошло. Для начала они разбили чашку. Но это было только начало. Они разбили ее, чтобы показать свои возможности и вызвать к себе интерес.Потом Гаррис поставил банку земляничного варенья на помидор и превратил его в кашу, и им пришлось вычерпывать его из корзины чайной ложкой.

    Тут пришла очередь Джорджа, и он наступил на масло. Я не сказал ни слова, я только подошел поближе и, усевшись на край стола, стал наблюдать за ними. Это выводило их из себя больше, чем любые упреки. Я это чувствовал. Они стали нервничать и раздражаться, и наступали на приготовленные вещи, и задвигали их куда-то, и потом, когда было нужно, не могли их разыскать; и они уложили пирожки на дно, а сверху поставили тяжелые предметы, и пирожки превратились в лепешки.

    Они все засыпали солью, ну, а что касается масла!.. В жизни я не видел, чтобы два человека столько хлопотали вокруг куска масла стоимостью в один шиллинг и два пенса. После того как Джорджу удалось отделить его от своей подошвы, они с Гаррисом попытались запихать его в жестяной чайник. Оно туда не входило, а то, что уже вошло, не хотело вылезать. Все-таки они выковыряли его оттуда и положили на стул, и Гаррис сел на него, и оно прилипло к Гаррису, и они стали искать масло по всей комнате.

    - Ей-богу, я положил его на этот стул,--сказал Джордж, уставившись на пустое сиденье.
    - Я и сам видел, как ты его туда положил минуту тому назад,-- подтвердил Гаррис.
    Тогда они снова начали шарить по всем углам в поисках масла; а потом опять сошлись посреди комнаты и воззрились друг на друга.
    - Отродясь не видывал ничего более странного,-- сказал Джордж.
    - Ну и чудеса! -- сказал Гаррис.
    Тогда Джордж зашел Гаррису в тыл и увидел масло.
    - Как, оно здесь и было все время?--с негодованием воскликнул он.
    - Где? -- поинтересовался Гаррис, повернувшись на сто восемьдесят градусов.
    - Да стой ты спокойно--взревел Джордж, бросаясь за ним.
    И они отскоблили масло и положили его в чайник для заварки.

    Монморанси был, конечно, в самой гуще событий. Все честолюбие Монморанси заключается в том, чтобы как можно чаще попадаться под ноги и навлекать на себя проклятия. Если он ухитряется пролезть туда, где его присутствие особенно нежелательно, и всем осточертеть, и вывести людей из себя, и заставить их швырять ему в голову чем попало, то он чувствует, что день прожит не зря.

    Добиться того, чтобы кто-нибудь споткнулся о него и потом честил его на все корки в продолжение доброго часа,--вот высшая цель и смысл его жизни; и когда ему удается преуспеть в этом, его самомнение переходит всякие границы.

    Он усаживался на наши вещи в ту самую минуту, когда их надо было укладывать, и пребывал в непоколебимой уверенности, что Гаррису и Джорджу, за чем бы они ни протягивали руку, нужен был именно его холодный и мокрый нос. Он влез лапой в варенье, вступил в сражение с чайными ложками, притворился, будто принимает лимоны за крыс, и, забравшись в корзину, убил трех из них прежде, чем Гаррис огрел его сковородкой.

    Гаррис сказал, что я науськиваю собаку. Я ее не науськивал. Этого пса не надо науськивать. Его толкает на такие дела первородный грех, врожденная склонность к пороку, которую он всосал с молоком матери.

    Упаковка вещей была закончена в двенадцать часов пятьдесят минут. Гаррис сел на большую из корзин и выразил надежду, что бьющиеся предметы у нас не пострадают. Джордж на это заметил, что если что-нибудь и разбилось, то оно уже разбилось, и эта мысль, по-видимому, его утешила. Он добавил, что был бы не прочь отправиться спать. biggrin


    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    РимскийДата: Пятница, 07.05.2010, 17:29 | Сообщение # 107
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Николай Заболоцкий


    ВСТРЕЧА
    И лицо с внимательными
    глазами, с трудом, с усилием,
    как отворяется заржавевшая
    дверь,- улыбнулось...
    Л. Толстой. Война и мир

    Как открывается заржавевшая дверь,
    С трудом, с усилием,- забыв о том, что было,
    Она, моя нежданная, теперь
    Свое лицо навстречу мне открыла.
    И хлынул свет - не свет, но целый сноп
    Живых лучей,- не сноп, но целый ворох
    Весны и радости, и вечный мизантроп,
    Смешался я... И в наших разговорах,
    В улыбках, в восклицаньях,- впрочем, нет,
    Не в них совсем, но где-то там, за ними,
    Теперь горел неугасимый свет,
    Овладевая мыслями моими.
    Открыв окно, мы посмотрели в сад,
    И мотыльки бесчисленные сдуру,
    Как многоцветный легкий водопад,
    К блестящему помчались абажуру.
    Один из них уселся на плечо,
    Он был прозрачен, трепетен и розов.
    Моих вопросов не было еще,
    Да и не нужно было их - вопросов.

    ПОЭМА ВЕСНЫ

    Ты и скрипку с собой принесла,
    И заставила петь на свирели,
    И, схватив за плечо, повела
    Сквозь поля, голубые в апреле.
    Пессимисту дала ты шлепка,
    Настежь окна в домах растворила,
    Подхватила в сенях старика
    И плясать по дороге пустила.
    Ошалев от твоей красоты,
    Скряга вытащил пук ассигнаций,
    И они превратились в листы
    Засиявших на солнце акаций.
    Бюрократы, чинуши, попы,
    Столяры, маляры, стеклодувы,
    Как птенцы из своей скорлупы,
    Отворили на радостях клювы.
    Даже те, кто по креслам сидят,
    Погрузившись в чины и медали,
    Улыбнулись и, как говорят,
    На мгновенье счастливыми стали.
    Это ты, сумасбродка весна!
    Узнаю твои козни, плутовка!
    Уж давно мне из окон видна
    И улыбка твоя, и сноровка.
    Скачет по полю жук-менестрель,
    Реет бабочка, став на пуанты.
    Развалившись по книгам, апрель
    Нацепил васильков аксельбанты.
    Он-то знает, что поле да лес -
    Для меня ежедневная тема,
    А весна, сумасбродка небес,-
    И подружка моя, и поэма.

    В ЭТОЙ РОЩЕ БЕРЕЗОВОЙ

    В этой роще березовой,
    Вдалеке от страданий и бед,
    Где колеблется розовый
    Немигающий утренний свет,
    Где прозрачной лавиною
    Льются листья с высоких ветвей,—
    Спой мне, иволга, песню пустынную,
    Песню жизни моей.

    Пролетев над поляною
    И людей увидав с высоты,
    Избрала деревянную
    Неприметную дудочку ты,
    Чтобы в свежести утренней,
    Посетив человечье жилье,
    Целомудренно бедной заутреней
    Встретить утро мое.

    Но ведь в жизни солдаты мы,
    И уже на пределах ума
    Содрогаются атомы,
    Белым вихрем взметая дома.
    Как безумные мельницы,
    Машут войны крылами вокруг.
    Где ж ты, иволга, леса отшельница?
    Что ты смолкла, мой друг?

    Окруженная взрывами,
    Над рекой, где чернеет камыш,
    Ты летишь над обрывами,
    Над руинами смерти летишь.
    Молчаливая странница,
    Ты меня провожаешь на бой,
    И смертельное облако тянется
    Над твоей головой.

    За великими реками
    Встанет солнце, и в утренней мгле
    С опаленными веками
    Припаду я, убитый, к земле.
    Крикнув бешеным вороном,
    Весь дрожа, замолчит пулемет.
    И тогда в моем сердце разорванном
    Голос твой запоет.

    И над рощей березовой,
    Над березовой рощей моей,
    Где лавиною розовой
    Льются листья с высоких ветвей,
    Где под каплей божественной
    Холодеет кусочек цветка,—
    Встанет утро победы торжественной
    На века.


     
    БастДата: Пятница, 07.05.2010, 18:38 | Сообщение # 108
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline

    Для меня Заболоцкий начался с этого стихотворения...

    НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ ЛЕНИТЬСЯ
    Не позволяй душе лениться!
    Чтоб в ступе воду не толочь,
    Душа обязана трудиться
    И день и ночь, и день и ночь!

    Гони ее от дома к дому,
    Тащи с этапа на этап,
    По пустырю, по бурелому
    Через сугроб, через ухаб!

    Не разрешай ей спать в постели
    При свете утренней звезды,
    Держи лентяйку в черном теле
    И не снимай с нее узды!

    Коль дать ей вздумаешь поблажку,
    Освобождая от работ,
    Она последнюю рубашку
    С тебя без жалости сорвет.

    А ты хватай ее за плечи,
    Учи и мучай дотемна,
    Чтоб жить с тобой по-человечьи
    Училась заново она.

    Она рабыня и царица,
    Она работница и дочь,
    Она обязана трудиться
    И день и ночь, и день и ночь!

    А потом я прочитала НЕКРАСИВУЮ ДЕВОЧКУ, последние строчки философия в квадрате... happy

    НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА
    Среди других играющих детей
    Она напоминает лягушонка.
    Заправлена в трусы худая рубашонка,
    Колечки рыжеватые кудрей
    Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
    Черты лица остры и некрасивы.
    Двум мальчуганам, сверстникам её,
    Отцы купили по велосипеду.
    Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
    Гоняют по двору, забывши про неё,
    Она ж за ними бегает по следу.
    Чужая радость так же, как своя,
    Томит её и вон из сердца рвётся,
    И девочка ликует и смеётся,
    Охваченная счастьем бытия.

    Ни тени зависти, ни умысла худого
    Ещё не знает это существо.
    Ей всё на свете так безмерно ново,
    Так живо всё, что для иных мертво!
    И не хочу я думать, наблюдая,
    Что будет день, когда она, рыдая,
    Увидит с ужасом, что посреди подруг
    Она всего лишь бедная дурнушка!
    Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
    Сломать его едва ли можно вдруг!
    Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
    Который в глубине её горит,
    Всю боль свою один переболит
    И перетопит самый тяжкий камень!
    И пусть черты её нехороши
    И нечем ей прельстить воображенье,-
    Младенческая грация души
    Уже сквозит в любом её движенье.
    А если это так, то что есть красота
    И почему её обожествляют люди?
    Сосуд она, в котором пустота,
    Или огонь, мерцающий в сосуде?

    А это звучало в фильме СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН и поражало своей спокойностью, неторопливостью...
    ОБЛЕТАЮТ ПОСЛЕДНИЕ МАКИ

    Облетают последние маки,
    Журавли улетают, трубя,
    И природа в болезненном мраке
    Не похожа сама на себя.

    По пустынной и голой алее
    Шелестя облетевшей листвой,
    Отчего ты, себя не жалея,
    С непокрытой бредешь головой?

    Жизнь растений теперь затаилась
    В этих странных обрубках ветвей,
    Ну, а что же с тобой приключилось,
    Что с душой приключилось твоей?

    Как посмел ты красавицу эту,
    Драгоценную душу твою,
    Отпустить, чтоб скиталась по свету,
    Чтоб погибла в далеком краю?

    Пусть непрочны домашние стены,
    Пусть дорога уводит во тьму,-
    Нет на свете печальней измены,
    Чем измена себе самому.

    А это-просто гениально...Просто и красиво... smile
    ПРИЗНАНИЕ

    Зацелована, околдована,
    С ветром в поле когда-то обвенчана,
    Вся ты словно в оковы закована,
    Драгоценная моя женщина!

    Не веселая, не печальная,
    Словно с темного неба сошедшая,
    Ты и песнь моя обручальная,
    И звезда моя сумашедшая.

    Я склонюсь над твоими коленями,
    Обниму их с неистовой силою,
    И слезами и стихотвореньями
    Обожгу тебя, горькую, милую.

    Отвори мне лицо полуночное,
    Дай войти в эти очи тяжелые,
    В эти черные брови восточные,
    В эти руки твои полуголые.

    Что прибавится - не убавится,
    Что не сбудется - позабудется...
    Отчего же ты плачешь, красавица?
    Или это мне только чудится?

    А это стихотворение мне просто нравится..
    О КРАСОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЛИЦ

    Есть лица, подобные пышным порталам,
    Где всюду великое чудится в малом.
    Есть лица - подобия жалких лачуг,
    Где варится печень и мокнет сычуг.
    Иные холодные, мертвые лица
    Закрыты решетками, словно темница.
    Другие - как башни, в которых давно
    Никто не живет и не смотрит в окно.
    Но малую хижинку знал я когда-то,
    Была неказиста она, небогата,
    Зато из окошка ее на меня
    Струилось дыханье весеннего дня.
    Поистине мир и велик и чудесен!
    Есть лица - подобья ликующих песен.
    Из этих, как солнце, сияющих нот
    Составлена песня небесных высот.


    Жизнь коротка, искусство вечно.

    Сообщение отредактировал Баст - Пятница, 07.05.2010, 18:42
     
    БастДата: Понедельник, 10.05.2010, 19:55 | Сообщение # 109
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    Нашла удивительное стихотворение)))) Только автора не знаю, к сожалению.. Хочу поделиться со всеми- уж очень жизненное..И улыбнуться заставляет, и поверить в свои силы. smile

    Не тратьте жизнь свою на тех, кто вас не ценит,
    На тех, кто вас не любит и не ждёт,
    На тех, кто без сомнений вам изменит,
    Кто вдруг пойдёт на "новый поворот".

    Не тратьте слёз своих на тех, кто их не видит,
    На тех, кому вы просто не нужны,
    На тех, кто, извинившись, вновь обидит,
    Кто видит жизнь с обратной стороны.

    Не тратьте сил своих на тех, кто вам не нужен,
    На пыль в глаза и благородный понт,
    На тех, кто дикой ревностью простужен,
    На тех, кто без ума в себя влюблён.

    Не тратьте слов своих на тех, кто их не слышит,
    На мелочь, не достойную обид,
    На тех, кто рядом с вами ровно дышит,
    Чьё сердце вашей болью не болит.

    Не тратьте жизнь свою, она не бесконечна,
    Цените каждый вдох, момент и час,
    Ведь в этом мире, пусть не безупречном,
    Есть тот, кто молит небо лишь о вас!



    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    РимскийДата: Суббота, 15.05.2010, 13:19 | Сообщение # 110
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Сегодня день рождения Михаила Булгакова

    Отрывок из повести «Собачье сердце»

    1 декабря. (перечёркнуто, поправлено) 1 января 1925 г .
    Фотографирован утром. Счастливо лает «абыр», повторяя это слово громко и как бы радостно. В 3 часа дня (крупными буквами) засмеялся, вызвав обморок горничной Зины. Вечером произнёс 8 раз подряд слово «абыр-валг», «абыр».
    (Косыми буквами карандашом): профессор расшифровал слово «абыр-валг», оно означает «Главрыба»… Что-то чудовищ…
    * * *
    2 января.
    Фотографирован во время улыбки при магнии. Встал с постели и уверенно держался полчаса на задних лапах. Моего почти роста.
    (В тетради вкладной лист).
    Русская наука чуть не понесла тяжёлую утрату.
    История болезни профессора Ф. Ф. Преображенского.
    В 1 час 13 мин. — глубокий обморок с проф. Преображенским. При падении ударился головой о палку стула. Т-а.
    В моём и Зины присутствии пёс (если псом, конечно, можно назвать) обругал проф. Преображенского по матери.
    * * *
    (Перерыв в записях).
    * * *
    6 января.
    (То карандашом, то фиолетовыми чернилами).
    Сегодня после того, как у него отвалился хвост, он произнёс совершенно отчётливо слово «пивная». Работает фонограф. Чёрт знает — что такое.
    * * *
    Я теряюсь.
    * * *
    Приём у профессора прекращён. Начиная с 5-ти час. дня из смотровой, где расхаживает это существо, слышится явственно вульгарная ругань и слова «ещё парочку».
    * * *
    7 января.
    Он произносит очень много слов: «извозчик», «мест нету», «вечерняя газета», «лучший подарок детям» и все бранные слова, какие только существуют в русском лексиконе.
    Вид его странен. Шерсть осталась только на голове, на подбородке и на груди. В остальном он лыс, с дряблой кожей. В области половых органов формирующийся мужчина. Череп увеличился значительно. Лоб скошен и низок.

    * * *
    Ей-богу, я с ума сойду.
    * * *
    Филипп Филиппович всё ещё чувствует себя плохо. Большинство наблюдений веду я. (Фонограф, фотографии).
    * * *
    По городу расплылись слухи.
    * * *
    Последствия неисчислимые. Сегодня днём весь переулок был полон какими-то бездельниками и старухами. Зеваки стоят и сейчас ещё под окнами.
    В утренних газетах появилась удивительная заметка «Слухи о марсианине в Обуховом переулке ни на чём не основаны. Они распущены торговцами с Сухаревки и будут строго наказаны». — О каком, к чёрту, марсианине? Ведь это — кошмар.
    * * *
    Ещё лучше в «Вечерней» — написали, что родился ребёнок, который играет на скрипке. Тут же рисунок — скрипка и моя фотографическая карточка и под ней подпись: «проф. Преображенский, делавший кесарево сечение у матери». Это — что-то неописуемое… Он говорит новое слово «милиционер».
    * * *
    Оказывается, Дарья Петровна была в меня влюблена и свистнула карточку из альбома Филиппа Филипповича. После того, как прогнал репортёров, один из них пролез на кухню и т.д.
    * * *
    Что творится во время приёма! Сегодня было 82 звонка. Телефон выключен. Бездетные дамы с ума сошли и идут…
    * * *
    В полном составе домком во главе со Швондером. Зачем — сами не знают.
    8 января. Поздним вечером поставили диагноз. Филипп Филиппович, как истый учёный, признал свою ошибку — перемена гипофиза даёт не омоложение, а полное очеловечение (подчёркнуто три раза). От этого его изумительное, потрясающее открытие не становится ничуть меньше.
    Тот сегодня впервые прошёлся по квартире. Смеялся в коридоре, глядя на электрическую лампу. Затем, в сопровождении Филиппа Филипповича и меня, он проследовал в кабинет. Он стойко держится на задних лапах (зачёркнуто)… на ногах и производит впечатление маленького и плохо сложенного мужчины.
    Смеялся в кабинете. Улыбка его неприятна и как бы искусственна. Затем он почесал затылок, огляделся и я записал новое отчётливо произнесённое слово: «буржуи». Ругался. Ругань эта методическая, беспрерывная и, по-видимому, совершенно бессмысленная. Она носит несколько фонографический характер: как будто это существо где-то раньше слышало бранные слова, автоматически подсознательно занесло их в свой мозг и теперь изрыгает их пачками. А впрочем, я не психиатр, чёрт меня возьми.
    На Филиппа Филипповича брань производит почему-то удивительно тягостное впечатление. Бывают моменты, когда он выходит из сдержанного и холодного наблюдения новых явлений и как бы теряет терпение. Так, в момент ругани он вдруг нервно выкрикнул:
    — Перестань!
    Это не произвело никакого эффекта.
    После прогулки в кабинете, общими усилиями Шарик был водворён в смотровую.
    После этого мы имели совещание с Филиппом Филипповичем. Впервые, я должен сознаться, видел я этого уверенного и поразительно умного человека растерянным. Напевая по своему обыкновению, он спросил: «Что же мы теперь будем делать?» И сам же ответил буквально так: «Москвошвея, да… От Севильи до Гренады. Москвошвея, дорогой доктор…». Я ничего не понял. Он пояснил:
    — «Я вас прошу, Иван Арнольдович, купить ему бельё, штаны и пиджак».
    9 января. Лексикон обогащается каждые пять минут (в среднем) новым словом, с сегодняшнего утра, и фразами. Похоже, что они, замёрзшие в сознании, оттаивают и выходят. Вышедшее слово остаётся в употреблении. Со вчерашнего вечера фонографом отмечены: «не толкайся», «подлец», «слезай с подножки», «я тебе покажу», «признание америки», «примус».
    10 января. Произошло одевание. Нижнюю сорочку позволил надеть на себя охотно, даже весело смеясь. От кальсон отказался, выразив протест хриплыми криками: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Был одет. Носки ему велики.
    (В тетради какие-то схематические рисунки, по всем признакам изображающие превращение собачьей ноги в человеческую).
    Удлиняется задняя половина скелета стопы (plаnта). Вытягивание пальцев. Когти.
    Повторное систематическое обучение посещения уборной. Прислуга совершенно подавлена.
    Но следует отметить понятливость существа. Дело вполне идёт на лад.
    11 января. Совершенно примирился со штанами. Произнёс длинную весёлую фразу: «Дай папиросочку, — у тебя брюки в полосочку».
    Шерсть на голове — слабая, шелковистая. Легко спутать с волосами. Но подпалины остались на темени. Сегодня облез последний пух с ушей.
    Колоссальный аппетит. С увлечением ест селёдку.
    В 5 часов дня событие: впервые слова, произнесённые существом, не были оторваны от окружающих явлений, а явились реакцией на них. Именно: когда профессор приказал ему: «Не бросай объедки на пол» — неожиданно ответил: «Отлезь, гнида».
    Филипп Филиппович был поражён, потом оправился и сказал:
    — Если ты ещё раз позволишь себе обругать меня или доктора, тебе влетит.
    Я фотографировал в это мгновение Шарика. Ручаюсь, что он понял слова профессора. Угрюмая тень легла на его лицо. Поглядел исподлобья довольно раздражённо, но стих.
    Ура, он понимает!
    12 января. Закладывание рук в карманы штанов. Отучаем от ругани.
    Свистал «ой, яблочко». Поддерживает разговор.
    Я не могу удержаться от нескольких гипотез: к чертям омоложение пока что. Другое неизмеримо более важное: изумительный опыт проф. Преображенского раскрыл одну из тайн человеческого мозга. Отныне загадочная функция гипофиза — мозгового придатка — разъяснена. Он определяет человеческий облик. Его гормоны можно назвать важнейшими в организме — гормонами облика. Новая область открывается в науке: безо всякой реторты Фауста создан гомункул. Скальпель хирурга вызвал к жизни новую человеческую единицу. Проф. Преображенский, вы — творец. (Клякса).
    Впрочем, я уклонился в сторону… Итак, он поддерживает разговор. По моему предположению дело обстоит так: прижившийся гипофиз открыл центр речи в собачьем мозгу и слова хлынули потоком. По-моему, перед нами оживший развернувшийся мозг, а не мозг вновь созданный. О, дивное подтверждение эволюционной теории! О, цепь величайшая от пса до Менделеева-химика! Ещё моя гипотеза: мозг Шарика в собачьем периоде его жизни накопил бездну понятий. Все слова, которыми он начал оперировать в первую очередь, — уличные слова, он их слышал и затаил в мозгу. Теперь, проходя по улице, я с тайным ужасом смотрю на встречных псов. Бог их знает, что у них таится в мозгах.
    * * *
    Шарик читал. Читал (3 восклицательных знака). Это я догадался. По Главрыбе. Именно с конца читал. И я даже знаю, где разрешение этой загадки: в перерезке зрительных нервов собаки.
    * * *
    Что в Москве творится — уму не постижимо человеческому. Семь сухаревских торговцев уже сидят за распространение слухов о светопреставлении, которое навлекли большевики. Дарья Петровна говорила и даже точно называла число: 28 ноября 1925 года, в день преподобного мученика Стефана земля налетит на небесную ось… Какие-то жулики уже читают лекции. Такой кабак мы сделали с этим гипофизом, что хоть вон беги из квартиры. Я переехал к Преображенскому по его просьбе и ночую в приёмной с Шариком. Смотровая превращена в приёмную. Швондер оказался прав. Домком злорадствует. В шкафах ни одного стекла, потому что прыгал.
    Еле отучили.
    * * *
    С Филиппом Филипповичем что-то странное делается. Когда я ему рассказал о своих гипотезах и о надежде развить Шарика в очень высокую психическую личность, он хмыкнул и ответил: «Вы думаете?» Тон его зловещий. Неужели я ошибся? Старик что-то придумал. Пока я вожусь с историей болезни, он сидит над историей того человека, от которого мы взяли гипофиз.
    * * *
    (В тетради вкладной лист.).
    Клим Григорьевич Чугункин, 25 лет, холост. Беспартийный, сочувствующий. Судился 3 раза и оправдан: в первый раз благодаря недостатку улик, второй раз происхождение спасло, в третий раз — условно каторга на 15 лет. Кражи. Профессия — игра на балалайке по трактирам.
    Маленького роста, плохо сложен. Печень расширена (алкоголь). Причина смерти — удар ножом в сердце в пивной («стоп-сигнал», у Преображенской заставы).
    * * *
    Старик, не отрываясь, сидит над климовской болезнью. Не понимаю в чём дело. Бурчал что-то насчёт того, что вот не догадался осмотреть в паталогоанатомическом весь труп Чугункина. В чём дело — не понимаю. Не всё ли равно чей гипофиз?
    17 января. Не записывал несколько дней: болел инфлюэнцей. За это время облик окончательно сложился. а) совершенный человек по строению тела; б) вес около трех пудов; в) рост маленький; г) голова маленькая; д) начал курить; е) ест человеческую пищу; ж) одевается самостоятельно; з) гладко ведёт разговор.
    * * *
    Вот так гипофиз (клякса).
    * * *

    Этим историю болезни заканчиваю. Перед нами новый организм; наблюдать его нужно сначала.
    Приложение: стенограммы речи, записи фонографа, фотографические снимки.
    Подпись: ассистент профессора Ф. Ф. Преображенского доктор Борменталь.

    Прикрепления: 4302385.jpg(21Kb) · 4805687.jpg(76Kb) · 0049060.jpg(45Kb) · 0947623.jpg(34Kb)


     
    БастДата: Суббота, 15.05.2010, 15:20 | Сообщение # 111
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    Очень люблю эту книгу...И фильм тоже!!! biggrin А еще рекомендую почитать у Булгакова "Роковые яйца"..И "Мастера и Маргариту" конечно. smile

    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    токиоДата: Воскресенье, 16.05.2010, 19:40 | Сообщение # 112
    Группа: Всадники
    Сообщений: 499
    Награды: 1
    Замечания: 0%
    Статус: Offline
    Quote (Баст)
    .И "Мастера и Маргариту"

    Мне в первый раз дали почитать "Мастер и Маргариту" на сутки перед отправкой в армию.Прикинь проводы в общаге, девушки плаксивые, а у меня одна мысль чем закончится? biggrin Так полтора года и мучился. Потом салага привёз и я дочитал. После читал 4 ре раза, а сериал смотрю когда совсем всё достанет. Раньше Шерлока Холмса смотрел, а когда сериал появился перешёл на него. Был обрадован когда роман включили в программу обучения, но по опыту общения с молодёжью думаю напрасно. sad


    токио
     
    БастДата: Воскресенье, 16.05.2010, 21:58 | Сообщение # 113
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    Quote (токио)
    Был обрадован когда роман включили в программу обучения, но по опыту общения с молодёжью думаю напрасно. sad

    У каждого времени свои книги... smile И всему свое время. До Мастера и Маргариты нужно дорасти.


    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    РимскийДата: Понедельник, 24.05.2010, 22:44 | Сообщение # 114
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Иосиф Бродский


    УТОЧНЕНИЕ

    Откуда ни возьмись -
    как резкий взмах -
    Божественная высь
    в твоих словах -
    как отповедь, верней,
    как зов: "за мной!" -
    над нежностью моей,
    моей, земной.
    Куда же мне? На звук!
    За речь. За взгляд.
    За жизнь. За пальцы рук.
    За рай. За ад.
    И, тень свою губя
    (не так ли?), хоть
    за самого себя.
    Верней, за плоть.
    За сдержанность, запал,
    всю боль - верней,
    всю лестницу из шпал,
    стремянку дней
    восставив - поднимусь!
    (Не тело - пуст!)
    Как эхо, я коснусь
    и стоп, и уст.
    Звучи же! Меж ветвей,
    в глуши, в лесу,
    здесь, в памяти твоей,
    в любви, внизу
    постичь - на самом дне!
    не по плечу:
    нисходишь ли ко мне,
    иль я лечу.


     
    РимскийДата: Четверг, 03.06.2010, 18:32 | Сообщение # 115
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Андрей Вознесенский (12 мая 1933 - 1 июня 2010)




    БАЛЛАДА ТОЧКИ



    «Баллада? О точке?! О смертной пилюле?!.»
    Балда!
    Вы забыли о пушкинской пуле!

    Что ветры свистали, как в дыры кларнетов,
    В пробитые головы лучших поэтов.
    Стрелою пронзив самодурство и свинство,
    К потомкам неслась траектория свиста!
    И не было точки. А было —— начало.

    Мы в землю уходим, как в двери вокзала.
    И точка тоннеля, как дуло, черна...
    В бессмертье она?
    Иль в безвестность она?..

    Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой —-
    Вторая проекция той же прямой.

    В природе по смете отсутствует точка.
    Мы будем бессмертны.
    И это —— точно!

    ФИАЛКИ
    А. Райкину

    Боги имеют хобби,
    бык подкатил к Европе.
    Пару веков спустя
    голубь родил Христа.
    Кто же сейчас в утробе?

    Молится Фишер Бобби.
    Вертинские вяжут (обе).
    У Джоконды улыбка портнишки,
    чтоб булавки во рту сжимать.
    Любитель гвоздик и флоксов
    в Майданеке сжег полглобуса.

    Нищий любит сберкнижки
    коллекционировать!
    Миров — как песчинок в Гоби!
    Как ни крути умишком,
    мы видим лишь божьи хобби,
    нам Главного не познать.

    Боги имеют слабости.
    Славный хочет бесславности.
    Бесславный хлопочет: «Ой бы,
    мне бы такое хобби!»

    Боги желают кесарева,
    кесарю нужно богово.
    Бунтарь в министерском кресле,
    монашка зубрит Набокова.
    А вера в руках у бойкого.

    Боги имеют баки —
    висят на башке пускай,
    как ручка под верхним баком,
    воду чтобы спускать.
    Не дергайте их, однако.

    Но что-то ведь есть в основе?
    Зачем в золотом ознобе
    ниспосланное с высот
    аистовое хобби
    женскую душу жмет?

    У бога ответов много,
    но главный: «Идите к богу!»...

    ...Боги имеют хобби —
    уставши миры вращать,
    с лейкой, в садовой робе
    фиалки выращивать!

    А фиалки имеют хобби
    выращивать в людях грусть.
    Мужчины стыдятся скорби,
    поэтому отшучусь.

    «Зачем вас распяли, дядя?!» —
    «Чтоб в прятки водить, дитя.
    Люблю сквозь ладонь подглядывать
    в дырочку от гвоздя».

    ЗАМЕРЛИ

    Заведи мне ладони за плечи,
    обойми,
    только губы дыхнут об мои,
    только море за спинами плещет.

    Наши спины, как лунные раковины,
    что замкнулись за нами сейчас.
    Мы заслушаемся, прислонясь.
    Мы - как формула жизни двоякая.

    На ветру мировых клоунад
    заслоняем своими плечами
    возникающее меж нами -
    как ладонями пламя хранят.

    Если правда, душа в каждой клеточке,
    свои форточки отвори.
    В моих порах стрижами заплещутся
    души пойманные твои!

    Все становится тайное явным.
    Неужели под свистопад,
    разомкнувши объятья, завянем -
    как раковины не гудят?

    А пока нажимай, заваруха,
    на скорлупы упругие спин!
    Это нас погружает друг в друга.

    Спим.
    1965

    АВТОПОРТРЕТ

    Он тощ, словно сучья. Небрит и мордаст.
    Под ним третьи сутки
    трещит мой матрац.
    Чугунная тень по стене нависает.
    И губы вполхари, дымясь, полыхают.

    «Приветик, — хрипит он, — российской поэзии.
    Вам дать пистолетик? А, может быть, лезвие?
    Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу...
    А может, покаемся?..

    Послюним газетку и через минутку
    свернем самокритику, как самокрутку?..»

    Зачем он тебя обнимет при мне?
    Зачем он мое примеряет кашне?
    И щурит прищур от моих папирос...

    Чур меня! Чур!
    SOS!
    1963

    Прикрепления: 4382989.jpg(26Kb)


     
    БастДата: Воскресенье, 06.06.2010, 11:13 | Сообщение # 116
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    6 июня- всегда и везде-День рождения АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА ПУШКИНА!!!

    Всегда удивляются, как смуглый парень с курчавыми волосами мог стать великим РУССКИМ поэтом... biggrin а ведь стал..Сегодня история о предке Пушкина- в изложении именинника - отрывок из его знаменитого "Арап петра Великого" ...

    ...Чрез полчаса дверь отворилась, и Петр вышел. Важным наклонением головы ответствовал он на тройной поклон князя Лыкова, Татьяны Афанасьевны и Наташи и пошел прямо в переднюю. Хозяин подал ему красный его тулуп, проводил его до саней и на крыльце еще благодарил за оказанную честь. Петр уехал.

    Возвратясь в столовую, Гаврила Афанасьевич казался очень озабочен. Сердито приказал он слугам скорее сбирать со стола, отослал Наташу в ее светлицу и, объявив сестре и тестю, что ему нужно с ними поговорить, повел их в опочивальню, где обыкновенно отдыхал он после обеда. Старый князь лег на дубовую кровать, Татьяна Афанасьевна села на старинные штофные кресла, придвинув под ноги скамеечку; Гаврила Афанасьевич запер все двери, сел на кровать в ногах князя Лыкова и начал вполголоса следующий разговор:

    – Недаром государь ко мне пожаловал; угадайте, о чем он изволил со мною беседовать?
    – Как нам знать, батюшка-братец, – сказала Татьяна Афанасьевна.
    – Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? – сказал тесть. – Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей, не одних дьяков посылают к чужим государям.
    – Нет, – отвечал зять, нахмурясь. – Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русский дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, – но это статья особая.
    – Так о чем же, братец, – сказала Татьяна Афанасьевна, – изволил он так долго с тобою толковать? Уж не беда ли какая с тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!
    – Беда не беда, а признаюсь, я было призадумался.
    – Что же такое, братец? о чем дело?
    – Дело о Наташе: царь приезжал ее сватать.
    – Слава Богу, – сказала Татьяна Афанасьевна, перекрестясь. – Девушка на выданье, а каков сват, таков и жених, – дай Бог любовь да совет, а чести много. За кого же царь ее сватает?
    – Гм, – крякнул Гаврила Афанасьевич, – за кого? то-то, за кого.
    – А за кого же? – повторил князь Лыков, начинавший уже дремать.
    – Отгадайте, – сказал Гаврила Афанасьевич.
    – Батюшка-братец, – отвечала старушка, – как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякий рад взять за себя твою Наташу. Долгорукий, что ли?
    – Нет, не Долгорукий.
    – Да и Бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?
    – Нет, ни тот ни другой.
    – Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославский?
    – Нет, не он.
    – И Бог с ним: богат да глуп. Что же? Елецкий? Львов? Нет? Неужто Рагузинский? Воля твоя: ума не приложу. Да за кого ж царь сватает Наташу?
    – За арапа Ибрагима.

    Старушка ахнула и сплеснула руками. Князь Лыков приподнял голову с подушек и с изумлением повторил: «За арапа Ибрагима!»
    – Батюшка-братец, – сказала старушка слезливым голосом, – не погуби ты своего родимого дитяти, не дай ты Наташеньки в когти черному диаволу.
    – Но как же, – возразил Гаврила Афанасьевич, – отказать государю, который за то обещает нам свою милость, мне и всему нашему роду?
    – Как, – воскликнул старый князь, у которого сон совсем прошел, – Наташу, внучку мою, выдать за купленного арапа!
    – Он роду не простого, – сказал Гаврила Афанасьевич, – он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю. Старший брат арапа приезжал в Россию с знатным выкупом и...
    – Батюшка, Гаврила Афанасьевич, – перервала старушка, – слыхали мы сказку про Бову-королевича да Еруслана Лазаревича. Расскажи-тко нам лучше, как отвечал ты государю на его сватание.
    – Я сказал, что власть его с нами, а наше холопье дело повиноваться ему во всем.

    В эту минуту за дверью раздался шум. Гаврила Афанасьевич пошел отворить ее, но, почувствовав сопротивление, он сильно ее толкнул, дверь отворилась – и увидели Наташу, в обмороке простертую на окровавленном полу.

    Сердце в ней замерло, когда государь заперся с ее отцом. Какое-то предчувствие шепнуло ей, что дело касается до нее, и когда Гаврила Афанасьевич отослал ее, объявив, что должен говорить ее тетке и деду, она не могла противиться влечению женского любопытства, тихо через внутренние покои подкралась к дверям опочивальни и не пропустила ни одного слова из всего ужасного разговора; когда же услышала последние отцовские слова, бедная девушка лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованый сундук, где хранилось ее приданое...



    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    БастДата: Воскресенье, 20.06.2010, 10:42 | Сообщение # 117
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    ДР У РОБЕРТА РОЖДЕСТВЕНСКОГО!


    ***
    Знаешь,
    я хочу, чтоб каждое слово
    этого утреннего стихотворенья
    вдруг потянулось к рукам твоим,
    словно
    соскучившаяся ветка сирени.
    Знаешь,
    я хочу, чтоб каждая строчка,
    неожиданно вырвавшись из размера
    и всю строфу
    разрывая в клочья,
    отозваться в сердце твоем сумела.
    Знаешь,
    я хочу, чтоб каждая буква
    глядела бы на тебя влюбленно.
    И была бы заполнена солнцем,
    будто
    капля росы на ладони клена.
    Знаешь,
    я хочу, чтоб февральская вьюга
    покорно у ног твоих распласталась.

    И хочу,
    чтобы мы любили друг друга
    столько,
    сколько нам жить осталось.


    ***
    Не верю
    в принцесс на горошинах.
    Верю
    в старух на горошинах.
    Болезнями огорошенных.
    Дремлющих
    осторожно...

    Они сидят над чаями
    возвышенно
    и терпеливо,
    чувствуя,
    как в чулане
    дозревает
    царство наливок...
    Бормочут что-то печальное
    и, на шаткий стол опершись,
    буквами пишут
    печатными
    письма —
    длиною в жизнь...
    Постели им —
    не постели.
    Лестницы им —
    коварны.
    Оладьи для них —
    толстенны.
    А внученьки —
    тонковаты...
    Кого-то жалея
    вечно,
    кому-то
    вечно мешая,
    прозрачны
    и человечны,
    семенят
    по земному шару...
    Хотят они всем
    хорошего.
    Нянчат внучат
    покорно...

    А принцессы
    спят
    на горошинах.
    И даже
    очень спокойно.

    ***
    Человеку надо мало:
    чтоб искал
    и находил.
    Чтоб имелись для начала
    Друг -
    один
    и враг -
    один...
    Человеку надо мало:
    чтоб тропинка вдаль вела.
    Чтоб жила на свете
    мама.
    Сколько нужно ей -
    жила..

    Человеку надо мало:
    после грома -
    тишину.
    Голубой клочок тумана.
    Жизнь -
    одну.
    И смерть -
    одну.
    Утром свежую газету -
    с Человечеством родство.
    И всего одну планету:
    Землю!
    Только и всего.
    И -
    межзвездную дорогу
    да мечту о скоростях.
    Это, в сущности,-
    немного.
    Это, в общем-то,- пустяк.
    Невеликая награда.
    Невысокий пьедестал.
    Человеку
    мало
    надо.
    Лишь бы дома кто-то
    ждал.


    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    РимскийДата: Среда, 23.06.2010, 11:03 | Сообщение # 118
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Анна Ахматова


    ТАЙНЫ РЕМЕСЛА

    1. Творчество

    Бывает так: какая-то истома;
    В ушах не умолкает бой часов;
    Вдали раскат стихающего грома.
    Неузнанных и пленных голосов
    Мне чудятся и жалобы и стоны,
    Сужается какой-то тайный круг,
    Но в этой бездне шепотов и звонов
    Встает один, все победивший звук.
    Так вкруг него непоправимо тихо,
    Что слышно, как в лесу растет трава,
    Как по земле идет с котомкой лихо...
    Но вот уже послышались слова
    И легких рифм сигнальные звоночки,—
    Тогда я начинаю понимать,
    И просто продиктованные строчки
    Ложатся в белоснежную тетрадь.

    2.

    Мне ни к чему одические рати
    И прелесть элегических затей.
    По мне, в стихах все быть должно некстати,
    Не так, как у людей.

    Когда б вы знали, из какого сора
    Растут стихи, не ведая стыда,
    Как желтый одуванчик у забора,
    Как лопухи и лебеда.

    Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
    Таинственная плесень на стене...
    И стих уже звучит, задорен, нежен,
    На радость вам и мне.

    3. Муза

    Как и жить мне с этой обузой,
    А еще называют Музой,
    Говорят: «Ты с ней на лугу...»
    Говорят: «Божественный лепет...»
    Жестче, чем лихорадка, оттреплет,
    И опять весь год ни гу-гу.

    4. Поэт

    Подумаешь, тоже работа,—
    Беспечное это житье:
    Подслушать у музыки что-то
    И выдать шутя за свое.

    И чье-то веселое скерцо
    В какие-то строки вложив,
    Поклясться, что бедное сердце
    Так стонет средь блещущих нив.

    А после подслушать у леса,
    У сосен, молчальниц на вид,
    Пока дымовая завеса
    Тумана повсюду стоит.

    Налево беру и направо,
    И даже, без чувства вины,
    Немного у жизни лукавой,
    И все — у ночной тишины.

    5. Читатель

    Не должен быть очень несчастным
    И, главное, скрытным. О нет!—
    Чтоб быть современнику ясным,
    Весь настежь распахнут поэт.

    И рампа торчит под ногами,
    Все мертвенно, пусто, светло,
    Лайм-лайта позорное пламя
    Его заклеймило чело.

    А каждый читатель как тайна,
    Как в землю закопанный клад,
    Пусть самый последний, случайный,
    Всю жизнь промолчавший подряд.

    Там все, что природа запрячет,
    Когда ей угодно, от нас.
    Там кто-то беспомощно плачет
    В какой-то назначенный час.

    И сколько там сумрака ночи,
    И тени, и сколько прохлад,
    Там те незнакомые очи
    До света со мной говорят,

    За что-то меня упрекают
    И в чем-то согласны со мной...
    Так исповедь льется немая,
    Беседы блаженнейший зной.

    Наш век на земле быстротечен
    И тесен назначенный круг,
    А он неизменен и вечен —
    Поэта неведомый друг.

    6. Последнее стихотворение

    Одно, словно кем-то встревоженный гром,
    С дыханием жизни врывается в дом,
    Смеется, у горла трепещет,
    И кружится, и рукоплещет.

    Другое, в полночной родясь тишине,
    Не знаю, откуда крадется ко мне,
    Из зеркала смотрит пустого
    И что-то бормочет сурово.

    А есть и такие: средь белого дня,
    Как будто почти что не видя меня,
    Струятся по белой бумаге,
    Как чистый источник в овраге.

    А вот еще: тайное бродит вокруг —
    Не звук и не цвет, не цвет и не звук,—
    Гранится, меняется, вьется,
    А в руки живым не дается.

    Но это!.. по капельке выпило кровь,
    Как в юности злая дечонка — любовь,
    И, мне не сказавши ни слова,
    Безмолвием сделалось снова.

    И я не знавала жесточе беды.
    Ушло, и его протянулись следы
    К какому-то крайнему краю,
    А я без него... умираю.

    7. Эпиграмма

    Могла ли Биче, словно Дант, творить,
    Или Лаура жар любви восславить?
    Я научила женщин говорить...
    Но, боже, как их замолчать заставить!

    8. Про стихи

    Владимиру Нарбуту

    Это — выжимки бессонниц,
    Это — свеч кривых нагар,
    Это — сотен белых звонниц
    Первый утренний удар...

    Это — теплый подоконник
    Под черниговской луной,
    Это — пчелы, это — донник,
    Это — пыль, и мрак, и зной.

    9.

    Осипу Мандельштаму

    Я над ними склонюсь, как над чашей,
    В них заветных заметок не счесть —
    Окровавленной юности нашей
    Это черная нежная весть.
    Тем же воздухом, так же над бездной
    Я дышала когда-то в ночи,
    В той ночи и пустой и железной,
    Где напрасно зови и кричи.
    О, как пряно дыханье гвоздики,
    Мне когда-то приснившейся там,—
    Это кружатся Эвридики,
    Бык Европу везет по волнам.
    Это наши проносятся тени
    Над Невой, над Невой, над Невой,
    Это плещет Нева о ступени,
    Это пропуск в бессмертие твой.
    Это ключики от квартиры,
    О которой теперь ни гугу...
    Это голос таинственной лиры,
    На загробном гостящей лугу.

    10.

    Многое еще, наверно, хочет
    Быть воспетым голосом моим:
    То, что, бессловесное, грохочет,
    Иль во тьме подземный камень точит,
    Или пробивается сквозь дым.
    У меня не выяснены счеты
    С пламенем, и ветром, и водой...
    Оттого-то мне мои дремоты
    Вдруг такие распахнут ворота
    И ведут за утренней звездой.


     
    БастДата: Воскресенье, 11.07.2010, 22:20 | Сообщение # 119
    Группа: Император
    Сообщений: 3282
    Награды: 10
    Статус: Offline
    Др у Поэта Пабло Неруды..
    Его стихи такие ....просто крик...пронзительные...перевести такое- большая сложность..Это состояние души...

    Сто сонетов о любви, 1959. Утро.
    Сонет XI

    Твой рот, твой голос, твой каждый волос - я голодаю без них,
    И по улицам я бреду, несытый и молчаливый,
    Мне не поддержка хлеб, меня подавляет рассвет,
    Ищу я течение ног твоих в звучании каждого дня.

    (Или может так - Ищу я звучание шагов твоих в течении каждого дня).

    Твоего скользящего смеха звук - я голоден без него,
    Без рук твоих цвета бущующих зрелых хлебов;
    Без бледного камня твоих ногтей - я голоден без него,
    Я мечтаю о коже твоей - она как нетронутый миндаль.

    Я выпил бы каждый видимый луч палящей твоей красоты,
    Нос, царствующий на этом высокомерном лице,
    И эту неуловимую тень легких твоих ресниц.

    Изголодавшийся, я прихожу, и в сумерках я ищу
    Твой запах, твой след, горячее сердце твое
    И нюхаю воздух, как пума в пустынном Китратуэ.


    Поэма 10

    Никто не видел, как взявшись за руки, мы шли
    в ночной тьме и любовались заревом заката.
    Огромный пылающий шар садился за далекими холмами,
    и порой я чувствовал его жар в своих ладонях.
    Я вспоминал тебя.
    Я вспоминал тебя и душа моя сжималась от тоски:
    Где ты?
    С кем?
    Что чувствуешь?
    Почему любовь уходит, когда мне так тяжело,
    и почему ты так далеко, так далеко от меня.
    Спустились сумерки, накрыв людей печалью,
    тебя со мною нет и я грущу, мне хочется рыдать.
    Ты удаляешься туда, где сумерки берут тебя в свои объятья.
    Все наши мысли, надежды и мечты.

    Поэма 16

    В моем небе, в сумерках ты была как облако,
    и его цвет и очертания были такими как я их люблю.
    Ты была моей. Ты была моей - девушка со сладкими устами.
    Твоя жизнь полна моими нескончаемыми снами,
    и цвет моей души ложится розовым цветом на твои ноги,
    и мое кислое вино становится сладким у тебя на губах.
    Ты слушаешь мою вечернюю песню.
    Тобой наполнены мои одинокие сны.
    Ты была моей! Ты была моей!
    И я кричу об этом вечернему ветру,
    И он уносит мой сиротливый голос.
    Тобой наполнены мои взгляды.
    Я украду тебя. Твой вечерний взгляд прозрачен,
    ты попала в сети моей музыки.
    Любовь моя! А сети моей музыки безбрежны, как небо.
    Моя душа рождается на краю твоих печальных глаз,
    в твоих грустных глазах начинается царство сна.

    По тебе я ночами изнываю от жажды...
    Перевод: Сергей Филиппович Гончаренко

    * * *

    По тебе я ночами изнываю от жажды
    и сквозь бред прорываюсь тщетно к жизни твоей.
    Так до судорог жаждет опалённая сельва
    жаждой жаркого горна, жаждой жадных корней.
    Что мне делать? Я сгину без очей твоих ночью.
    Я без них различаю одну пустоту.

    Твоё тело налито болью всей моей смуты.
    Ты меня настигаешь, как звезда - темноту.
    Я родился в рубашке из терновых вопросов.
    Лишь в твоём многозвучье я ответы нашёл.
    Белый якорь, упавший в наше общее море,
    ты зерну моей сути - борозда и глагол.
    Как поёт моя суша под твоими следами!

    Как без глаз твоих жажду глаз моих утолить,
    если ты - моя жажда и её утоленье...

    Как забыть тебя, если невозможно забыть?
    Если ты наважденье, как избыть его, если
    даже кости и жилы жадно жаждут тебя?
    Жаждут до исступленья, беспощадное счастье,
    разрываясь от боли и до боли любя.
    Жажда губы сожгла мне. Где же губы любимой?
    Жажда выпила очи. Что же очи твои?

    Отыщи в себе, - слышишь? - запали в себе жажду
    и в костёр моей плоти снизойди и сгори.
    Эта жажда пожара неужели не сыщет
    пищи в сердце твоём, не сожжёт без следа,
    и в соитии смертном не сойдутся две жажды,
    истребляя друг друга, как огонь и вода?


    Жизнь коротка, искусство вечно.
     
    РимскийДата: Суббота, 24.07.2010, 10:45 | Сообщение # 120
    Группа: Император
    Сообщений: 823
    Награды: 7
    Статус: Offline
    Иван Сергеевич Тургенев


    Стихотворения в прозе (Senilia)

    Деревня

    Последний день июня месяца; на тысячу верст кругом Россия – родной край.
    Ровной синевой залито всё небо; одно лишь облачко на нем – не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух – молоко парное!
    Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.
    И дымком-то пахнет, и травой – и дегтем маленько – и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжелый, но приятный дух.
    Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщепленные ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба – синеватая черта большой реки.
    Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конек. Неровные стекла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.
    Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть еще немного посохнет на припеке, а там и в сарай! То-то будет спать на нем славно!
    Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.
    Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжелых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряженную телегу, – зубоскалят.
    Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеется не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.
    Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.
    Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатой паневе, в новых котах.
    Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана желтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.
    Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается всё морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка… а и теперь еще видать: красавица была в свое вемя!
    Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть еще теплого хлеба. «Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!»
    Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой теленок.
    – Ай да овес! – слышится голос моего кучера.
    О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!
    И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде и всё, чего так добиваемся мы, городские люди?

    Старуха

    Я шел по широкому полю, один.
    И вдруг мне почудились легкие, осторожные шаги за моей спиною… Кто-то шел по моему следу.
    Я оглянулся – и увидал маленькую, сгорбленную старушку, всю закутанную в серые лохмотья. Лицо старушки одно виднелось из-под них: желтое, морщинистое, востроносое, беззубое лицо.
    Я подошел к ней… Она остановилась.
    – Кто ты? Чего тебе нужно? Ты нищая? Ждешь милостыни?
    Старушка не отвечала. Я наклонился к ней и заметил, что оба глаза у ней были застланы полупрозрачной, беловатой перепонкой, или плевой, какая бывает у иных птиц: они защищают ею свои глаза от слишком яркого света.
    Но у старушки та плева не двигалась и не открывала зениц… из чего я заключил, что она слепая.
    – Хочешь милостыни? – повторил я свой вопрос. – Зачем ты идешь за мною? – Но старушка по-прежнему не отвечала, а только съежилась чуть-чуть.
    Я отвернулся от нее и пошел своей дорогой.
    И вот опять слышу я за собой те же легкие, мерные, словно крадущиеся шаги.
    «Опять эта женщина! – подумалось мне. – Что она ко мне пристала? – Но я тут же мысленно прибавил: – Вероятно, она сослепу сбилась с дороги, идет теперь по слуху за моими шагами, чтобы вместе со мною выйти в жилое место. Да, да; это так».
    Но странное беспокойство понемногу овладело моими мыслями: мне начало казаться, что старушка не идет только за мною, но что она направляет меня, что она меня толкает то направо, то налево, и что я невольно повинуюсь ей.
    Однако я продолжаю идти… Но вот впереди на самой моей дороге что-то чернеет и ширится… какая-то яма…
    «Могила! – сверкнуло у меня в голове. – Вот куда она толкает меня!»
    Я круто поворачиваю назад… Старуха опять передо мною… но она видит! Она смотрит на меня большими, злыми, зловещими глазами… глазами хищной птицы… Я надвигаюсь к ее лицу, к ее глазам… Опять та же тусклая плева, тот же слепой и тупой облик.
    «Ах! – думаю я… – эта старуха – моя судьба. Та судьба, от которой не уйти человеку!»
    «Не уйти! не уйти! Что за сумасшествие?… Надо попытаться». И я бросаюсь в сторону, по другому направлению.
    Я иду проворно… Но легкие шаги по-прежнему шелестят за мною, близко, близко… И впереди опять темнеет яма.
    Я опять поворачиваю в другую сторону… И опять тот же шелест сзади и то же грозное пятно впереди.
    И куда я ни мечусь, как заяц на угонках… всё то же, то же!
    «Стой! – думаю я. – Обману же я ее! Не пойду я никуда!» – и я мгновенно сажусь на землю.
    Старуха стоит позади, в двух шагах от меня. Я ее не слышу, но я чувствую, что она тут.
    И вдруг я вижу: то пятно, что чернело вдали, плывет, ползет само ко мне!
    Боже! Я оглядываюсь назад… Старуха смотрит прямо на меня – и беззубый рот скривлен усмешкой…
    – Не уйдешь!

    Собака

    Нас двое в комнате: собака моя и я. На дворе воет страшная, неистовая буря.
    Собака сидит передо мною – и смотрит мне прямо в глаза.
    И я тоже гляжу ей в глаза.
    Она словно хочет сказать мне что-то. Она немая, она без слов, она сама себя не понимает – но я ее понимаю.
    Я понимаю, что в это мгновенье и в ней и во мне живет одно и то же чувство, что между нами нет никакой разницы. Мы торжественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек.
    Смерть налетит, махнет на него своим холодным широким крылом…
    И конец!
    Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?
    Нет! это не животное и не человек меняются взглядами…
    Это две пары одинаковых глаз устремлены друг на друга.
    И в каждой из этих пар, в животном и в человеке – одна и та же жизнь жмется пугливо к другой.

    Воробей

    Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня.
    Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
    Я глянул вдоль аллеи и увидел молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
    Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой ее мордой – и весь взъерошенный, искаженный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.
    Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище… но всё его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
    Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И все-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке… Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
    Мой Трезор остановился, попятился… Видно, и он признал эту силу.
    Я поспешил отозвать смущенного пса – и удалился, благоговея.
    Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой героической птицей, перед любовным ее порывом.
    Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.

    Роза

    Последние дни августа… Осень уже наступала.
    Солнце садилось. Внезапный порывистый ливень, без грому и без молний, только что промчался над нашей широкой равниной.
    Сад перед домом горел и дымился, весь залитый пожаром зари и потопом дождя.
    Она сидела за столом в гостиной и с упорной задумчивостыо глядела в сад сквозь полуоткрытую дверь.
    Я знал, что свершалось тогда в ее душе; я знал, что после недолгой, хоть и мучительной, борьбы она в этот самый миг отдавалась чувству, с которым уже не могла более сладить.
    Вдруг она поднялась, проворно вышла в сад и скрылась.
    Пробил час… пробил другой; она не возвращалась.
    Тогда я встал и, выйдя из дому, отправился по аллее, по которой – я в том не сомневался – пошла и она.
    Всё потемнело вокруг; ночь уже надвинулась. Но на сыром песку дорожки, ярко алея даже сквозь разлитую мглу, виднелся кругловатый предмет.
    Я наклонился… То была молодая, чуть распустившаяся роза. Два часа тому назад я видел эту самую розу на ее груди.
    Я бережно поднял упавший в грязь цветок и, вернувшись в гостиную, положил его на стол, перед ее креслом.
    Вот и она вернулась наконец – и, легкими шагами пройдя всю комнату, села за стол.
    Ее лицо и побледнело и ожило; быстро, с веселым смущеньем бегали по сторонам опущенные, как уменьшенные глаза.
    Она увидала розу, схватила ее, взглянула на ее измятые, запачканные лепестки, взгянула на меня, – и глаза ее, внезапно остановившись, засияли слезами.
    – О чем вы плачете? – спросил я.
    – Да вот об этой розе. Посмотрите, что с ней сталось.
    Тут я вздумал выказать глубокомыслие.
    – Ваши слезы смоют эту грязь, – промолвил я с значительным выраженьем.
    – Слезы не моют, слезы жгут, – отвечала она и, обернувшись к камину, бросила цветок в умиравшее пламя.
    – Огонь сожжет еще лучше слез, – воскликнула она не без удали, – и перекрестные глаза, еще блестевшие от слез, засмеялись дерзостно и счастливо.
    Я понял, что и она была сожжена.

    Порог

    Я вижу громадное здание.
    В передней стене узкая дверь раскрыта настежь, за дверью – угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка.
    Морозом дышит та непроглядная мгла, и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медленный, глухой голос.
    – О ты, что желаешь переступить этот порог, – знаешь ли ты, что тебя ожидает?
    – Знаю, – отвечает девушка.
    – Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?
    – Знаю.
    – Отчуждение полное, одиночество?
    – Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.
    – Не только от врагов – но и от родных, от друзей?
    – Да… и от них.
    – Хорошо… Ты готова на жертву?
    – Да.
    – На безымянную жертву? Ты погибнешь – и никто… никто не будет даже знать, чью память почтить!
    – Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.
    – Готова ли ты на преступление?
    Девушка потупила голову.
    – И на преступление готова.
    Голос не тотчас возобновил свои вопросы. Знаешь ли ты, – заговорил он наконец, – что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?
    – Знаю и это. И все-таки я хочу войти.
    – Войди!
    Девушка перешагнула порог – и тяжелая завеса упала за нею.
    – Дура! – проскрежетал кто-то сзади.
    – Святая! – принеслось откуда-то в ответ.

    Посещение

    Я сидел у раскрытого окна… утром, ранним утром первого мая.
    Заря еще не занималась; но уже бледнела, уже холодела темная теплая ночь.
    Туман не вставал, не бродил ветерок, всё было одноцветно и безмолвно… но чуялась близость пробуждения – и в поредевшем воздухе пахло жесткой сыростью росы.
    Вдруг в мою комнату, сквозь раскрытое окно, легко позванивая и шурша, влетела большая птица.
    Я вздрогнул, вгляделся… То была не птица, то была крылатая маленькая женщина, одетая в тесное, длинное, книзу волнистое платье.
    Вся она была серая, перламутрового цвета; одна лишь внутренняя сторона ее крылышек алела нежной алостью распускающейся розы; венок из ландышей охватывал разбросанные кудри круглой головки – и, подобные усикам бабочки, два павлиньих пера забавно колебались над красивым, выпуклым лобиком.
    Она пронеслась раза два под потолком; ее крошечное лицо смеялось; смеялись также огромные, черные, светлые глаза.
    Веселая резвость прихотливого полета дробила их алмазные лучи.
    Она держала в руке длинный стебель степного цветка: «царским жезлом» зовут его русские люди, – он и то похож на скипетр.
    Стремительно пролетая надо мною, коснулась она моей головы тем цветком.
    Я рванулся к ней… Но она уже выпорхнула из окна – и умчалась.
    В саду, в глуши сиреневых кустов, горлинка встретила ее первым воркованьем – а там, где она скрылась, молочно-белое небо тихонько закраснелось.
    Я узнал тебя, богиня фантазии! Ты посетила меня случайно – ты полетела к молодым поэтам.
    О поэзия! Молодость! Женская, девственная красота! Вы только на миг можете блеснуть передо мною – ранним утром ранней весны!


     
    Форум » Общение :) » Увлечения » Литературная страничка
    Страница 8 из 12«126789101112»
    Поиск:
    © 2008-2013 Карта сайта 21.11.2017, 16:51